Еще более душный рассвет 5 глава

По ту сторону окон давка, толпится листва,

И палое небо с дорог не подобрано.

Все стихло. Но что это было сначала!

Сейчас разговор уж не тот и по-доброму.

Поначалу всё опрометью, вразноряд

Ввалилось в ограду деревья развенчивать,

И попранным парком из ливня – под град,

Позже от сараев – к террасе бревенчатой.

Сейчас Еще более душный рассвет 5 глава не надышишься крепью густой.

А то, что у тополя жилы полопались, —

Так воздух садовый, как соды настой,

Шипучкой играет от горечи тополя.

Со стекол балконных, как с бедер и спин

Озябших купальщиц, – ручьями испарина.

Сверкает клубники мороженый клин,

И градинки стелются солью поваренной.

Вот луч, покатясь с сети, залег

В Еще более душный рассвет 5 глава крапиве, но кажется, это не навечно,

И миг недалек, как его уголек

В кустиках разожжется и выдует радугу.

1915, 1928

Импровизация

Я кнопкой стаю кормил с руки

Под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.

Я растянул руки, я встал на носки,

Рукав обвернулся, ночь терлась о локоть.

И было мрачно. И это был пруд

И волны. – И птиц Еще более душный рассвет 5 глава из породы люблю вас,

Казалось, скорей умертвят, чем умрут

Крикливые, темные, прочные клювы.

И это был пруд. И было мрачно.

Пылали кубышки с полуночным дегтем.

И было волною обглодано дно

У лодки. И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд.

Казалось, покамест птенец не накормлен Еще более душный рассвет 5 глава,

И самки скорей умертвят, чем умрут

Рулады в крикливом, искривленном горле.

1915

Из поэмы

(Отрывок)

Я тоже обожал, и дыханье

Бессонницы раннею ранью

Из парка спускалось в овраг, и впотьмах

Выпархивало на архипелаг

Полян, утопавших в пушистом тумане,

В полыни и мяте и перепелах.

И здесь тяжелел обожанья размах,

Хмелел, как крыло, обожженное дробью,

И бухался в воздух Еще более душный рассвет 5 глава, и падал в ознобе,

И размещался росой на полях.

А там и рассвет занимался. До 2-ух

Несметного неба мигали богатства,

Но вот петушки начинали пугаться

Потемок и силились скрыть перепуг,

Но в глотках рвались холостые фугасы,

И ужас фистулой голосил от потуг,

И угасали стожары, и, как по заказу,

С Еще более душный рассвет 5 глава лицом пучеглазого свечегаса

Показывался на опушке пастух.

Я тоже обожал, и она еще пока

Живая, может статься. Время пройдет,

И что-то огромное, как осень, в один прекрасный момент

(Не завтра, может быть, так позднее когда-нибудь)

Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись

Над чащей. Над тупостью луж, изнывающих

По-жабьи от жажды. Над заячьей дрожью

Лужаек Еще более душный рассвет 5 глава, с ушами ушитых в рогожу

Листвы прошлогодней. Над шумом, схожим

На неверный прибой прожитого. Я тоже

Обожал, и я знаю: как влажные пожни

От века положены году в подножье,

Так каждому сердечку кладется любовью

Знобящая новость миров в изголовье.

Я тоже обожал, и она живая еще.

Все так же, катясь в ту Еще более душный рассвет 5 глава исходную рань,

Стоят времена, исчезая за краем

Мгновенья. Все так же тонка эта грань.

Как и раньше давнешнее кажется давешним.

Как и раньше схлынувши с лиц свидетелей,

Безумствует бывальщина, притворяясь незнающей,

Что больше она уж у нас не жилица.

И мыслимо это? Так означает, и впрямь

Всю жизнь удаляется, а не продолжается

Любовь, удивленья Еще более душный рассвет 5 глава моментальная дань?

1916, 1928

* * *

«…Когда в марте 1917 года на заводах узнали о разразившейся в Петербурге революции, я поехал в Москву…

Из Тихих гор гнали в кибитке, скрытом возке на полозьях, вечер, ночь напролет и часть последующего денька. Замотанный в три азяма и утопая в сене, я грузным кулем Еще более душный рассвет 5 глава перекатывался на деньке саней, лишенный свободы движений. Я дремал, клевал носом, засыпал и пробуждался и закрывал и открывал глаза.

Я лицезрел лесную дорогу, звезды морозной ночи. Высочайшие сугробы горой горбили неширокую проезжую стежку. Нередко возок крышей наезжал на нижние ветки нависших пихт, осыпал с их иней и с шорохом проволакивался под Еще более душный рассвет 5 глава ними, таща их на для себя. Белизна снежной пелены отражала мигание звезд и освещала путь. Светящийся снежный покров стращал в глубине, снутри чащи, как вставленная в лес пылающая свеча.

Три лошадки, запряженные гусем, одна другой в затылок, гнали возок, то одна, то другая сбиваясь в сторону и выходя Еще более душный рассвет 5 глава из ряда. Ямщик поминутно сглаживал их и, когда кибитка клонилась набок, соскакивал с нее, бежал рядом и плечом подпирал ее, чтоб она не свалилась…

Ямской стан в лесу, совсем, как в притчах о разбойниках. Огонек в избе. Шумит самовар, и тикают часы. Пока довезший кибитку ямщик разоблачается, отходит от Еще более душный рассвет 5 глава мороза и негромко, по-ночному, во внимание к спящим за перегородкой, говорит с собирающей ему поесть становихой, новый утирает губки, застегивает армяк и выходит на мороз закладывать свежайшую тройку.

И снова гон во всю, свист полозьев и дремота и сон…»

Борис Пастернак.

Из очерка «Люди и положения»

Локс повстречал на улице Еще более душный рассвет 5 глава зияющего Пастернака в 1-ые деньки его возвращения в Москву.

* * *

«…Он был счастлив, он был доволен. „Задумайтесь, – произнес он мне при первой встрече, – когда море крови и грязищи начинает выделять свет…“ Здесь сладкоречивый жест довершил его экстаз. Тотчас было приступлено к делу и задуман роман из времени Величавой Еще более душный рассвет 5 глава Французской революции. Помню ряд книжек, взгромоздившихся на его столе, взятых из институтской библиотеки, из Румянцевской, не знаю еще откуда. Большие тома с планами Парижа той эры, где изображались не только лишь улицы, да и дома на этих улицах, книжки с подробностями быта, характеров, особенностей времени – все это добивалось колоссальной работы. Понятно Еще более душный рассвет 5 глава, что план скоро оборвался. Воплотилось только несколько сцен в драматической форме, которые позже были написаны в одной из газет. Но он читал мне начало одной главы. Ночь, человек посиживает за столом и читает Библию. Это все, что у меня осталось в памяти. Типично все же, что сначала ему пришла Еще более душный рассвет 5 глава в голову Французская революция. Казалось, было бы проще идти по прямым следам, писать о российской революции, но верный инстинкт художника давал подсказку ему верное решение. Роман об эре можно писать после того, как она завершилась…»

К.Г. Локс.

Из «Повести об одном десятилетии»

Приехав в Москву, Пастернак опять Еще более душный рассвет 5 глава снял ту небольшую комнату в Лебяжьем переулке с видом на Кремль, воспоминание о которой связывалось у него с творчески счастливым 1913-м годом. Таким же, как он возлагал надежды, будет и теперешний, 1917-й. Он возобновил свои дела с друзьями. Скоро по приезде к нему пришла в гости Лена Виноград. Она Еще более душный рассвет 5 глава была двоюродной сестрой друга его юношества Александра Штиха, они были знакомы уже много лет.

Из суеверья

Коробка с красноватым померанцем

Моя конурка.

О, не об номера ж пачкаться [30]

По гроб, до морга!

Я поселился тут вторично

Из суеверья.

Обоев цвет, как дуб, коричнев,

И – пенье двери.

Из рук не выпускал защелки,

Ты вырывалась Еще более душный рассвет 5 глава,

И чуб касался дивной челки

И губки – фиалок.

О неженка, во имя прежних

И в сей раз твой

Наряд щебечет, как подснежник

Апрелю: «Здравствуй!»

Грех мыслить – ты не из весталок:

Вошла со стулом,

Как с полки, жизнь мою достала

И пыль обдула.

1917

Свою небольшую комнату Пастернак именовал спичечным коробком с фирменной этикеткой тех Еще более душный рассвет 5 глава пор – изображением огненно-красного померанца, другими словами горьковатого апельсина. Лена Виноград навечно запомнила то платьице, в каком тогда была. Она признавалась: «…Я подошла к двери, собираясь выйти, но он держал дверь и улыбался, так сблизились чуб и челка. А „ты вырывалась“ сказано очень очень, ведь Борис Леонидович Еще более душный рассвет 5 глава на самом деле собственной был не способен на мельчайшее насилие, даже на такое, чтоб обнять даму, если она этого не желала. Я просто произнесла с укоризной: „Боря“, и дверь здесь же открылась…»

Лене Виноград было 20 лет, она обучалась на Высших дамских курсах. Не так давно она растеряла на войне Еще более душный рассвет 5 глава жениха. Желание утешить ее горе толкало Пастернака к ней. Она очень обожала лес и природу. Их совместные прогулки описаны в стихах Пастернака, давших начало книжке «Сестра моя жизнь».

Воробьевы горы

Грудь под поцелуи, как под рукомойник!

Ведь не век, не сряду, лето лупит ключом.

Ведь не ночь за ночкой маленький рев гармоник

Подымаем с Еще более душный рассвет 5 глава пыли, топчем и влечем.

Я слыхал про старость. Жутки прорицанья!

Рук к звездам не вскинет ни один бурун.

Молвят – не веришь. На лугах лица нет,

У прудов нет сердца. Бога нет в бору.

Расколышь же душу! Всю сейчас выпень.

Это полдень мира. Где глаза твои?

Видишь Еще более душный рассвет 5 глава, в высях мысли сбились в белоснежный кипень

Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.

Тут пресеклись рельсы городских трамваев.

Далее служат сосны, далее им нельзя.

Далее – воскресенье. Ветки отрывая,

Разбежится просек, по травке скользя.

Просевая полдень, Тройцын денек, гулянье,

Просит роща веровать: мир всегда такой.

Так задуман чащей, так внушен поляне,

Так на Еще более душный рассвет 5 глава нас, на ситцы пролит с туч.

1917

* * *

«…Огромное количество встрепенувшихся и насторожившихся душ останавливали друг дружку, стекались, толпились и, как в старину произнесли бы, „соборне“, задумывались вслух. Люди из народа отводили душу и дискутировали о важнейшем, о том, как и зачем жить и какими методами устроить единственное мыслимое и Еще более душный рассвет 5 глава достойное существование.

Заразная всеобщность их подъема стирала границу меж человеком и природой. В это известное лето 1917 года, в промежутке меж 2-мя революционными сроками, казалось, совместно с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звезды. Воздух из конца в конец был окутан жарким тысячеверстным вдохновением и казался личностью с именованием, казался Еще более душный рассвет 5 глава ясновидящим и одушевленным…

Это чувство обыденности, на каждом шагу наблюдаемой и в то же время становящейся историей, это чувство вечности, сошедшей на землю и везде попадающейся на глаза, это сказочное настроение попробовал я передать в тогда написанной по личному поводу книжке лирики «Сестра моя жизнь».

Борис Пастернак.

Из куска Еще более душный рассвет 5 глава «Сестра моя жизнь»

Вешний дождик

Усмехнулся черемухе, всхлипнул, смочил

Лак экипажей, деревьев трепет.

Под луною на выкате гуськом скрипачи

Пробираются к театру. Граждане, в цепи!

Лужи на камне. Как полное слез

Гортань – глубочайшие розы, в жгучих

Мокроватых алмазах. Влажный нахлест

Счастья – на их, на ресничках, на тучах.

В первый раз луна эти цепи Еще более душный рассвет 5 глава и трепет

Платьев и власть восхищенных уст

Гипсовою эпопеею лепит,

Лепит никем не лепленный бюст.

В чьем это сердечко вся кровь его стремительно

Хлынула к славе, схлынув со щек?

Вон она бьется: руки министра

Рты и аорты сжали в пучок.

Это не ночь, не дождик и не хором

Рвущееся: «Керенский ура!»,

Это слепящий выход Еще более душный рассвет 5 глава на форум

Из катакомб, безысходных вчера.

Это не розы, не рты, не ропот

Толп, это тут, пред театром – прибой

Заколебавшейся ночи Европы,

Гордой на наших асфальтах собой.

1917

Очевидцы бессчетных уличных сборищ, Пастернак и Лена Виноград как-то оказались вечерком на Театральной площади в денек приезда в Москву военного министра А.Ф. Керенского. Его Еще более душный рассвет 5 глава выступление в Большенном театре перелилось в приветственный митинг на площади. Министра в открытом автомобиле засыпали красноватыми розами. В стихотворении, посвященном митингу 26 мая 1917 года, Пастернак передал поразившее его чувство на очах рождающейся истории, – «чувство вечности, сошедшей на землю».

Рыдающий сад

Страшный! – Капнет и вслушается:

Всё он ли один на свете

Мнет Еще более душный рассвет 5 глава ветку в окне, как кружевце,

Либо есть очевидец.

Но давится понятно от тягости

Отеков – земля ноздревая,

И слышно: далековато, как в августе,

Полуночь в полях назревает.

Ни звука. И нет соглядатаев.

В пустынности удостоверясь,

Берется за старенькое – скатывается

По кровле, за желоб и через.

К губам поднесу и прислушаюсь:

Всё я ли Еще более душный рассвет 5 глава один на свете, —

Готовый навзрыд при случае, —

Либо есть очевидец.

Но тишина. И листок не шелохнется.

Ни признака зги, не считая стршных

Глотков и плескания в шлепанцах,

И вздохов и слез в промежутке.

1917

Девченка

Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана.

Из сада, с качелей, с бухты-барахты

Вбегает ветка в трюмо Еще более душный рассвет 5 глава!

Большущая, близкая, с каплей смарагда [31]

На кончике кисти прямой.

Сад застлан, пропал за ее кавардаком,

За бьющей в лицо кутерьмой.

Родная, огромная, с сад, а нравом —

Сестра! 2-ое трюмо!

Но вот эту ветку заносят в рюмке

И ставят к раме трюмо.

Кто это, – гадает, – глаза мне рюмит [32]

Тюремной человеческой дремой Еще более душный рассвет 5 глава?

1917

* * *

Ты в ветре, веткой пробующем,

Не время ль птицам петь,

Намокшая воробышком

Сиреневая ветвь!

У капель – тяжесть запонок,

И сад слепит, как плес,

Обрызганный, закапанный

Милльоном голубых слез.

Моей тоскою вынянчен

И от тебя в шипах,

Он оживился ночкой сегодняшней,

Забормотал, запах.

Всю ночь в окошко торкался,

И ставень дребезжал.

Вдруг дух сырой прогорклости

По Еще более душный рассвет 5 глава платьицу пробежал.

Разбужен дивным списком

Тех прозвищ и времен,

Обводит денек теперешний

Очами анемон.

1917

* * *

Душистою веткою машучи,

Впивая впотьмах это благо,

Бежала на чашечку с чашечки

Грозой одуренная влага.

На чашечку с чашечки скатываясь,

Скользнула по двум, – и в обеих

Огромною каплей агатовою

Повисла, сверкает, робеет.

Пусть ветер, по таволге [33] веющий,

Ту Еще более душный рассвет 5 глава капельку мучит и плющит.

Цела, не дробится, – их две еще

Целующихся и пьющих.

Смеются и вырваться силятся

И выпрямиться, как до этого,

Да капле из рылец не вылиться

И не разлучатся, хоть режьте.

1917

В июне 1917 года Лена Виноград уехала в Саратовскую губернию составлять списки для выборов в органы местного самоуправления – земства. «Уезжая Еще более душный рассвет 5 глава, она оставила заместо себя заместительницу», – написал Пастернак разъяснение к стихотворению, посвященному фото смеющейся Лены.

Заместительница

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,

У которой суставы в запястьях хрустят,

Той, что пальцы разламывает и кинуть не желает,

У которой гостят и гостят и печалятся.

Что от треска колод, от бравады Еще более душный рассвет 5 глава Ракочи [34] ,

От стекляшек в гостиной, от стекла и гостей

По пианино в огне пробежится и вскочит —

От розеток, костяшек, и роз, и костей.

Чтобы прическу ослабив, и чайный и шалый,

Зачаженный бутон заколов за кушак,

Провальсировать к славе, шутя, полушалок

Закусивши, как муку, и еле дыша.

Чтоб комкая корку рукою Еще более душный рассвет 5 глава мандарина

Холодящие дольки глотать, торопясь

В опоясанный люстрой, сзади, за гардиной,

Зал, испариной вальса запахший снова.

1917

Через некое время Пастернак поехал к Лене и провел в Романовке, где она была в то время, четыре денька, – «из 4 большенных летних дней сложило сердечко эту память правде», – писал он об этой поездке позднее, вспоминая Еще более душный рассвет 5 глава «из всех картин, что память сберегла», их ночную прогулку по степи. Этой прогулке посвящено стихотворение «Степь». Ночной туман, скрывавший небо и землю, равномерно рассеивался, проступали отдельные предметы, мир создавался поновой у их на очах. Вспоминались 1-ые слова Книжки Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю».

Степь

Как были те выходы Еще более душный рассвет 5 глава в тишина неплохи!

Безбрежная степь, как марина.

Вздыхает ковыль, шуршат мураши,

И плавает плач комариный.

Стога с тучами построились в цепь

И меркнут, вулкан на вулкане.

Примолкла и взмокла безбрежная степь,

Колеблет, относит, толкает.

Туман отовсюду нас морем обстиг,

В волчцах волочась за чулками,

И дивно нам степью, как морем, брести

Колеблет Еще более душный рассвет 5 глава, относит, толкает.

Не стог ли в тумане? Кто усвоит?

Не наш ли омет? Доходим. – Он.

– Отыскали! Он самый и есть. – Омет,

Туман и степь с 4 сторон.

И Млечный Путь стороной ведет

На Керчь, как шлях, скотом пропылен.

Зайти за хаты, и дух займет:

Открыт, открыт с 4 сторон.

Туман снотворен, ковыль Еще более душный рассвет 5 глава, как мед,

Ковыль всем Млечным Методом рассорён.

Туман разойдется, и ночь обоймет

Омет и степь с 4 сторон.

Тенистая полночь стоит у пути,

На шлях навалилась звездами,

И через дорогу за тын перейти

Нельзя, не топча мирозданья.

Когда еще звезды так низковато росли,

И полночь в бурьян обмакивало,

Пылал и пугался намокший Еще более душный рассвет 5 глава муслин,

Льнул, жался и жаждал конца?

Пусть степь нас рассудит и ночь разрешит,

Когда, когда не: – Сначала

Плыл Плач Комариный, Ползли Мураши,

Волчцы по Чулкам Торчали?

Закрой их, возлюбленная! Запорошит!

Вся степь как до грехопаденья:

Вся – миром объята, вся – как парашют,

Вся – дыбящееся виденье!

1917

Душноватая ночь

Крапало, – но не гнулись

И травки Еще более душный рассвет 5 глава в грозовом мешке.

Только пыль глотала дождик в таблетках,

Железо в тихом порошке.

Селенье не ожидало целенья,

Был мак, как обморок глубок,

И рожь горела в воспаленьи,

И в лихорадке бредил Бог.

В осиротелой и бессонной,

Сырой, глобальной широте

С постов спасались бегством стоны,

Но вихрь, зарывшись, коротел.

За Еще более душный рассвет 5 глава ними в бегстве слепли следом

Косые капли. У плетня

Меж влажных ветвей с ветром бледноватым

Шел спор. Я застыл. Про меня!

Я ощущал, он будет вечен,

Страшный, говорящий сад.

Еще я с улицы за речью

Кустов и ставней – не увиден;

Увидят – некуда вспять:

Навек, навек заговорят.

1917

Еще больше душноватый рассвет

Все утро голубь Еще более душный рассвет 5 глава ворковал

У вас в окне.

На желобах,

Как рукава сырых рубах,

Мертвели ветки.

Крапало. Налегке

Шли пыльным рынком тучи,

Тоску на рыночном лотке,

Боюсь, мою

Баюча.

Я умолял их не делать.

Казалось, – не станут.

Рассвет был сер, как спор в кустиках,

Как говор арестантов.

Я умолял приблизить час,

Когда по ту сторону окон у Еще более душный рассвет 5 глава вас

Нагорным ледником

Неистовствует умывальный таз

И песни колотой кусочки,

Жар наспанной щеки и лоб

В стекло горячее, как лед,

На подзеркальник льет.

Но высь за говором под стяг

Идущих туч

Не слышала мольбы

В запорошенной тиши,

Намокшей, как шинель,

Как пыльный отзвук молотьбы,

Как звучный спор в кустиках.

Я их просил —

Не мучьте!

Не Еще более душный рассвет 5 глава спится.

Но – моросило, и топчась

Шли пыльным рынком тучи,

Как рекруты, за хутор, поутру.

Брели не час, не век,

Как пленные австрийцы,

Как тихий хрип,

Как хрип:

«Испить,

Сестрица».

1917

* * *

Дик прием был, дик приход,

Еле ноги уволок.

Как воды набрала в рот,

Взгляд уперла в потолок.

Ты молчала. Ни Еще более душный рассвет 5 глава за кем

Не рвался с таковой тугой.

Если губки на замке,

Вешай с улицы другой.

Нет, не на дверь, не в пробой,

Если на сердечко запрет,

Но на весь одной тобой

Немутимо белоснежный свет.

Чтоб знал, как балки брус

По-над лбом проволоку,

Что в глаза твои упрусь,

В непрорубную тоску Еще более душный рассвет 5 глава.

Чтобы бежал с землей знакомств,

Видев издалече, с пути

Гарь на солнце под замком,

Гнилость на веснах взаперти.

Не вводи души в обман,

Оглуши, завесь, забей.

Пропитала, как туман,

Груду белоснежных отрубей.

Если душноватым полднем желт

Мышью пахнущий овин,

Уличи, скажи, что лжет

Лжесвидетельство любви.

1917

* * *

Попытка душу разлучить

С тобой, как жалоба смычка,

Еще мучительно звучит

В Еще более душный рассвет 5 глава названьях Ржакса и Мучкап [35] .

Я их, будто бы это ты,

Будто бы это ты сама,

Люблю всей силою тщеты

До помрачения разума.

Как ночь, вялую светиться,

Как то, что в астме – кисея,

Как то, что даже антресоль

При виде плеч твоих трясло.

Чей шопот реял на брезгу [36] ?

О, мой ли? Нет Еще более душный рассвет 5 глава, душою – твой,

Он улетучивался с губ

Воздушней капли спиртовой.

Как в неге прояснялась идея!

Безупречно. Как стон.

Как пеной, в полночь, с 3-х сторон

В один момент озаренный мыс.

1917

В то лето Пастернак пережил «чудо становления книги», как он называл потом то состояние поэтического подъема, когда одно стихотворение рождалось Еще более душный рассвет 5 глава конкретно прямо за другим как развитие мелодии, слагаясь в циклы, либо главы, из которых составлялась книжка. Стихов было написано еще больше, чем вошло в книжку, они подвергались серьезному отбору. Пастернак никогда не считал отдельное стихотворение кое-чем ценным, в его очах смысл представляла собой только книжка стихов, создающая Еще более душный рассвет 5 глава особенный мир, со своим воздухом, небом и землей. Стихотворная книжка принципно отличается от сборника, включающего написанные по различным поводам вещи, лишенные единства взора, чувства и дыхания.

* * *

«…Книжка есть кубический кусочек жаркой, дымящейся совести – и больше ничего… Без нее духовный род не имел бы продолжения. Он перевелся бы. Ее не было у Еще более душный рассвет 5 глава обезьян. Ее писали. Она росла, набиралась разума, видала виды, – и вот она выросла и – такая. В том, что ее видно насквозь, повинна не она. Такой уклад духовной вселенной.

А не так давно задумывались, что сцены в книжке – инсценировки. Это – заблуждение. Для чего они ей? Запамятовали, что единственное, что в Еще более душный рассвет 5 глава нашей власти, это суметь не исказить голоса жизни, звучащего в нас.

Неумение отыскать и сказать правду – недочет, который никаким уменьем гласить неправду не покрыть. Книжка– живое существо. Она в памяти и в полном рассудке: картины и сцены – это то, что она вынесла из прошедшего, запомнила и не согласна запамятовать Еще более душный рассвет 5 глава…

Ни у какой настоящей книжки нет первой странички. Как лесной шум, она зарождается Бог известие где, и вырастает, и катится, будя заповедные дебри, и вдруг, в самый черный, ошеломительный и панический миг, заговаривает всеми верхушками сходу, докатившись…»

Борис Пастернак.

Из статьи «Несколько положений», 1918

Складя весла

Лодка колотится в сонной Еще более душный рассвет 5 глава груди,

Ветлы нависли, целуют в ключицы,

В локти, в уключины – о, погоди,

Это ведь может со всяким случиться!

Этим ведь в песне тешатся все.

Это ведь означает – пепел сиреневый,

Роскошь крошеной ромашки в росе,

Губки и губки на звезды выменивать!

Это ведь означает – обнять небосклон,

Руки сплести вкруг Геракла огромного Еще более душный рассвет 5 глава,

Это ведь означает – века напролет

Ночи на щелканье славок проматывать!

1917

Не трогать

«Не трогать, свеже выкрашен», —

Душа не береглась,

И память – в пятнах икр и щек,

И рук, и губ, и глаз.

Я больше всех удач и бед

За то тебя обожал,

Что пожелтелый белоснежный свет

С тобой – белей белил.

И темнота моя Еще более душный рассвет 5 глава, мой друг, божусь,

Он станет как-нибудь

Белей, чем абсурд, чем абажур,

Чем белоснежный бинт на лбу!

1917

Подражатели

Пекло, и сберегал был высок.

С подплывшей лодки цепь свалилась

Змеей гремучею – в песок,

Гремучей ржавчиной – в купаву.

И вышли двое. Под обрыв

Хотелось кликнуть им: «Простите,

Но бросьтесь, будьте так добры,

Не поврозь Еще более душный рассвет 5 глава, так в реку, как желаете.

Вы верны наилучшим образчикам.

Естественно, ищущий обрящет.

Но… бросьте лодкою бренчать:

В травке терзается образчик».

1919

* * *

Ты так игралась эту роль!

Я забывал, что сам – суфлер!

Что будешь петь и во 2-ой,

Кто б первой не совлек.

Повдоль туч шла лодка. Повдоль

Лугами кошеных кормов.

Ты так игралась Еще более душный рассвет 5 глава эту роль,

Как лепет шлюз – кормой!

И низковато рея на руле

Касаткой об одном крыле,

Ты так! – ты лучше всех ролей

Игралась эту роль.

1917

Как у их

Лицо лазури пышет над лицом

Недышащей любимицы реки.

Поднимется, шелохнется ли сом, —

Оглушены. Не слышат. Далеки.

Очам в снопах, как кровлям, тяжело.

Как угли, блещут оба Еще более душный рассвет 5 глава очага.

Лицо лазури пышет над челом

Недышащей подруги в бочагах,

Недышащей питомицы осок.

То ветер хохот люцерны повдоль высот,

Как поцелуй воздушный, пронесет,

То княженикой с топи угощен,

Ползет и губки марает хвощом

И треплет речку веткой по щеке,

То киснет и хмелеет в тростнике.

У окуня ли екнут плавники Еще более душный рассвет 5 глава, —

Бездонный денек – громаден и пунцов,

Поднос Шелони [37] – черен и свинцов.

Не свесть концов и не поднять руки…

Лицо лазури пышет над лицом

Недышащей любимицы реки.

1917

Пастернак старался разбить грустную убежденность Лены в том, «что очень неплохого в жизни не бывает» либо «что всегда все знаешь наперед», – как она Еще более душный рассвет 5 глава писала ему, – обучить ее веровать в достижимость счастья. Но ни стихи, ни письма Пастернака не утешали ее, после смерти жениха она не могла отыскать себе место в жизни и писала Борису:

* * *

«…Живет, глядит и гласит чуть одна третья часть моя, две третьих не лицезреют и не глядят, всегда в Еще более душный рассвет 5 глава другом месте…

В Романовке с Вами я яснее всего увидела это: я маленькой была, я была одной третью, старалась вызвать остальную себя – и не могла…

Вы пишете о будущем… для нас с Вами нет грядущего – нас разъединяет не человек, не любовь, не наша воля, – нас разъединяет судьба. А судьба родственна природе Еще более душный рассвет 5 глава и стихии и ей я подчиняюсь без жалоб.


eshe-bolee-dushnij-rassvet-5-glava.html
eshe-bolee-privlekatelnaya-istoriya.html
eshe-cvetet-na-starih-dotah-stranica-11.html